Мотря встрепенулась, вскочила и сказала чуть охрипшим голосом:

— Пошли, а то уже поздно, Лука. Смотри не споткнись, — и потянула за рукав рубахи.

Юноша покорно встал и кое-как потащился на ватных ногах следом.

— Да ты не волнуйся, хлопчик! — вдруг задышала Мотря ему в лицо и приблизила свои губы к его. — Поцелуй меня.

И не успел Лука ничего сообразить, как ее горячие губы впились в его трепещущие уста. Потом ее рука схватила его потную руку и прижала ее к своей теплой и мягкой груди.

Он смутно соображал, что идет куда-то, потом был запах сена, шуршание и жаркое молодое тело Мотри. Всё было как удар молнии. Она торопливо всё делала за него, а он лишь безвольно принимал ее ласки, и всё происходило почти без участия мысли. Лишь острое ощущение блаженства, бурное соединение тел и бешеное трепетание страсти. Она захлестнула Луку всего, пока не опустошила, и он с ужасом и удовлетворением одновременно ощутил себя мужчиной.

— Вот и получилось, милый, — прошептали губы Мотри. — А ты боялся, глупый. Тебе понравилось?

Он ощущал ее запах, теплоту тела, прижимавшегося к нему, и вдруг понял, что он гол, и никак не мог вспомнить, как это произошло. Его руки стали шарить по телу Мотри; оно было податливо, желанно и трепетно одновременно.

— Отдохнул? — зашептала она на ухо, и стало щекотно. Желание опять нахлынуло на него.

— Ты чего стонешь, Мотря? — осмелился он спросить. — Тебе больно?

— Дурачок! Это так приятно, что всё само рвется из нутра. Ты доволен?

— Еще бы, Мотря!

— Я рада, что ты получил меня первой. Но ты не думай, что я гулящая. Это случается редко, да и то Марфа постоянно меня уговаривает. Без человека тоскливо и муторно. А теперь где его взять, когда столько казаков полегли в восстании да от мора и неурожаев. Сами едва живы остались. Хорошо, что мой был казаком и нас не записали в крепаки. Да надолго ли?

Лука услышал в голосе женщины такую скорбь и тоску, что стало неловко и жалко эту бедную молодицу. Он спросил участливо: