— Какой там! Хата немного больше обычной, а дерет нас нещадно, словно ясновельможный! Даже мать свою мордует. А чего? Она наша, украинка, а он по батьке лях!

— Это уже плохо, хлопец, — бросил Макей. — Всё ж мать.

— А сегодня приехали к нему ляхи и пируют, собрали в деревне живность, побили батогами многих — и в ус не дуют. Обжираются себе, а люди голодают. Возьмите, пан казак! — Парень упал на колени.

Он был молод, не больше семнадцати-восемнадцати лет, в ободранной рубахе и рваных полотняных штанах. Больше никакой одежды на нем не было.

— И не проси, хлопец, — отрезал Макей. — Мы казаки, идем на войну и взять тебя не можем. Ищи своей доли сам.

— Дядько Макей, — тихо молвил Лука, — может, можно, а?

— Цыть, куренок! Не твоего ума дело! Замолкни!

— А сколько приехало ляхов, хлопец? — поинтересовался Терешко Богуля.

— Да пятеро молодых, пан казак! Сидят, уже напились, а всё требуют еще. И девок наших требуют. Вот все и разбежались кто куда от греха подальше.

— Гляди, как обнаглели, паразиты папские! — вскричал Яцко Качур. — Всыпать бы им хорошенько! Прямо руки чешутся!

— Можно было б и почесать, — заметил Терешко мрачно. — Что с тебя возьмешь? Ты казак в походе и завтра будешь далеко. Ищи ветра в поле.

— И то верно, дядько Терешко! — воскликнул Лука. — Сходить бы в деревню и накостылять по шеям этим проклятым панам!

— Сиди, молокосос! — остановил Макей юношу. — Ишь, разорался, казак!

— Да брось ты, Макей, — остановил начавшегося злиться десятника Яцко. — Я с большим удовольствием бы взялся за это, братья-товарищи.

— А что? Всего верста, а их пятеро перепившихся панов. Ну и еще один. — Лука оглядел собравшихся у костра. — Дядько Макей, дозволь сходить. Охота косточки поразмять, а то я всё с лошадьми возился. А впереди война. Надо мне привыкать к оружию, да и свое раздобыть. Дозволь, мы быстро смотаемся, и никто не узнает.