После этих слов седой казак исчез, а я очнулся в госпитале Тифлиса и узнал, что десять дней был без сознания. Врачи говорили, что шансов выжить у меня практически не было, а я выжил. Они утверждали, что меня должны были мучить постоянные головные боли, а я чувствовал себя вполне неплохо, и быстро шел на поправку.

  Миновало три месяца, и я покинул город Тифлис, в котором начинались массовые беспорядки и творились бесчинства дезертиров, огромными грязными ордами бежавших с Кавказского фронта. Рано или поздно, вся эта масса обозленных на весь свет людей, докатится до родных российских просторов, и сомкнется там с другой такой же массой, пришедшей с запада. Что из всего этого выйдет, остается только догадываться, хотя и так понятно, что ничего хорошего не ожидается.

  В купе, весело переговариваясь, вошли мои попутчики, два подхорунжих из пластунской бригады генерала Букретова и есаул Савушкин из 82-й Донской особой сотни.

  - Костя, посмотри! - Максим Савушкин взмахнул рукой, в которой была зажата газета.

  - Что там? - присаживаясь к окну, спросил я.

  Есаул расположился напротив и, заглянув в газету, сказал:

  - Пока мы на Кавказе сидим, в стране такие события творятся, что сам черт ногу сломит. В Питере власть захватили какие-то большевики, а правительство теперь называется Совет Народных Комиссаров. Было восстание юнкеров, которые ожидали подхода Краснова, но оно закончилось неудачей. Юнкера захватили Госбанк, гостиницу "Астория" и телефонный узел, и на этом все. Потом большевики загнали их по казармам и училищам, пообещали их распустить, если те сдадутся, а когда те сложили оружие, всех расстреляли. Представляешь, восемьсот мальчишек погибло.

  - Представляю.

  - Так мало того, - разошелся есаул, - Москва теперь тоже под ними.

  - А что Краснов? - спросил я. - Почему не помог юнкерам?

  - Его на Пулковских высотах встретили, с ним только семьсот казаков, а против, десять тысяч Петроградского гарнизона, моряков и каких-то непонятных красногвардейцев.