Мы молчали. Я ждала. Клиентом этот милсдарь был неспокойным, в лавку наведывался через день – сначала за очередным лекарством, а потом с претензиями к нему. Гном достал из котомки пустой пузатый бутылек и стукнул о прилавок перед моим носом. Я понимающе кивнула и завопила во всю глотку:

– Марфа!!!

– Чего орешь как резаная? – недовольно донеслось со второго этажа.

– Яков Петрович пришел!

Заскрипела лестница, и вот Марфа вплыла в зал. Заметив пустую бутылку, она приосанилась и сразу пошла в наступление:

– Тебе чего?

– Марфа, – смутился Яков, – не помогло твое средство. Спина-то… это… и не прошла!

– Как не прошла? – изумилась Лукинична. – У всех проходит, а у тебя не прошла!

Гном стыдливо разглядывал деревянный пол и мял в руках шапку.

– Так… это – отрава какая-то.

Мы с Марфой недоуменно переглянулись.

– Чего?

– Ну, так это… Я ее глотаю, а она так воняет, будто вовсе со времен данийского пришествия стоит…

– Ты что с ней делал? – тихо спросила тетка, перебивая его несвязный лепет.

Глаза у Лукиничны стали большими, круглыми и, кажется, были готовы вылезти из орбит. Я почувствовала приступ хохота и уткнулась лицом в шаль, дабы окончательно не смутить и без того сконфуженного клиента.

– Как же что? – начал оправдываться Яков. – Как на бумажке написано: три раза в день.

– Что три раза в день? – с подозрением поинтересовалась тетка.

– Пил, – прошептал гном, шумно сглотнув.

Все, это была последняя капля. Я брякнулась на лавку и затряслась от хохота. Тетка переводила удивленный взгляд с Якова на меня, а потом заголосила во всю силу своего грудного сопрано:

– Где же это видано – лакать растирания?! Ты что там прочитал? Черным по белому написано: «Растираться на ночь, замотаться платком!»