Ванька обернулся, а кучерявый его на аркан – вот ведь подлюжина! Но не на того напал, Ванька ужом из петли выскользнул, и на крик бросился.

И вылетел прямо на коняву.

До сих пор Ванька коняв только на ярмарках видел. Замученные, некормленные, слонялись они по загону, шкура на боках вылезала клоками. Но даже и так видно было, что только дай ей волю – разорвёт на куски.

А тут здоровая дура – шкура лоснится, копыта на ладонь зарываются в землю, с жёлтых клыков только что слюна не капает, как у бешеной собаки. И дико косит горящий глаз.

А в передних лапах и впрямь – ребёнок, годка три несмышлёнышу. Хохочет, ручками машет – решил, что играют с ним.

На лапе у конявы всего три пальца, зато когти – в полпяди длиной. Но ребёнка она держала осторожно, видать догадалась, что по дитяте стрелять не станут. Говорят, башка у конявы варит лучше, чем у иного человека. И верно, мужики позади орали и потрясали пищалями, но выстрелить никто не осмелился.

Леший его знает, как всё получилось. Ванька и задуматься не успел, а руки уже сами набросили аркан коняве на шею, и Ванька взлетел над землёй. Зад больно врезался в твёрдый круп, а дальше всех мыслей было – не свалиться, потому что затопчет вмиг. Мелькали перед глазами то взрытая пыль на дороге, то размазанные по небу облака, то налитый кровью безумный глаз.

Конява завертелась на месте. Шея у неё назад не выворачивалась, но зубы клацали у самого, казалось, Ванькиного лица.

Чёрт, ребёнка бы не выронила, – успел подумать Ванька, – растопчет же!

Конява махом приложилась к ограде загона. Ванька чудом успел поджать ногу – не то размозжило бы в кашу. А через миг коняву рвануло в сторону, так что Ванька едва не полетел кувырком, и тут же глухо тупнуло сбоку, и зверюга принялась заваливаться набок.

Ванька скатился в пыль, успев подхватить дитё, которое наконец-то перепугалось и орало на всю Москову. Солнце грело макушку, мужики ругались, бабы голосили, а мысли в голове ползали, как осенние мухи.