На этот раз мадоринги не исчезли, а встали лагерем в виду крепости, чуть ниже перевала. Утром, когда внизу плавал сырой белесый туман, их походные шатры напоминали насекомых, тонущих в озере молока. Враги не приближались и не уходили, и было что-то издевательски насмешливое в том, как деловито сновали по лагерю проворные фигурки воинов, занимавшихся обыденными делами, как будто вблизи не было мощной пограничной крепости с ее боевым гарнизоном.

В Дийнавире одних это злило, других же еще больше повергало в уныние. За непонятным бесстрашием мадорингов как будто крылся мистический смысл, словно каждым своим действием они участвовали в таинственном и зловещем обряде. Чего они могут ждать, как не подхода других, более крупных и лучше вооруженных отрядов, говорили одни подручные Треллена Дийнастина. Но зачем это странное представление, если врагам выгоднее воспользоваться внезапностью нападения, возражали другие. Волшебник молчал, размышляя.

Он не мог с горечью не признать, что вторжение чужой магии было на редкость изощренным. Ничто так не тешит слуг Ночи, как сокрушение чужих святынь и надломленная воля соперника. Может быть, ради возможности творить такое многие и посвящают себя чудовищному темному божеству… Владен пока не видел способа поправить положение: искусство сумеречных магов не дозволяло ему повелевать призраками вроде Камана Браса, да в Дийнавире и не потерпели бы подобного кощунства. Вынужденное бессилие мучило его тем больнее, чем лучше он понимал, что в дальнейшем все будет только хуже. Волшебник провел время до заката в раздумьях и наблюдениях, но это не помогло. Ночью, оставшись один в своей башне, он вызвал сатту Куллинена.

Сатту появился перед ним почти сразу: лучащееся невидимой мощью естество Дома на Перевале щедро питало заклинания теплой пульсирующей силой. В призрачной, переливающейся перламутром фигуре действительно было что-то от Куллинена, так что Владен вдруг осознал, как сильно тоскует по своему учителю. Но все же это был только воплощенный разум, вернее, один из множества возможных слепков с него, и ни лица, ни души, ни телесного тепла существо не имело. Настоящий, живой Куллинен, который находился сейчас на другом краю Гарселина, наверняка почувствовал, что его ученику понадобился совет, но не мог знать, какой и почему.