…И все же они пришли, просочились сквозь какую-то лазейку в плотном магическом коконе, обступили Владена, не давая ни провалиться в спасительный покой, ни проснуться. Они сменялись быстро, и по большей части волшебник ничего не запомнил, кроме безысходного отчаяния. Ему казалось, что кто-то одну за другой срывает с него оболочки, как шелуху с луковицы, шутя находит и разбивает затворяющие слова, но не магические, почти безличные, а самые главные – те, что делали его магом, наследником своего дома, человеком почитаемого в стране рода, просто человеком… Это была непривычная, неожиданная, страшная игра мгновенных соблазнов и искушений. Он еще не успевал осознать, что выбирает, а оказывалось, что уже выбрал и выбор этот гибелен и необратим. Молодой маг чувствовал, как все глубже погружается в темный, непрерывно меняющийся водоворот, сопротивлялся, но что-то связывало его по рукам и ногам, и в какой-то миг он понял, что это – необходимость противиться зову павшей на него прошлой ночью крови. Если бы не это, ему, скорее всего, не составило бы настоящего труда вырваться из-под власти чужих заклинаний. Но очистительный обряд не снял, да и не мог снять с него испытания, и, хотя весь прочий дом был теперь безопасен, душа Владена по-прежнему оставалась тем покоем, куда ужас проникал без особых трудов, несмотря на магические заслоны.

Волшебник погружался все глубже, корчась и судорожно ловя ртом воздух, каждый раз, когда удар ночной магии уничтожал очередную трепетную частицу его внутреннего существа. Его вынудили бороться с врагом и, одновременно, с самим собой, он чем дальше, тем больше понимал, что в такой борьбе у него нет надежды на успех. А когда все оболочки были сорваны и мир превратился в средоточие пульсирующей темноты, в которой чудом тлел какой-то дальний одинокий уголек, вдруг наступила тишина, боль отпустила, путы исчезли, и Владен неожиданно ясно почувствовал, что еще миг – и он сможет все.