Они исправно делали это вот уже более двухсот лет, прошедших с ночи, когда войска Аара, истребив почти всех защитников юго-западной границы Гарселина, вынуждены были отступить, так как сами понесли чудовищные потери. Гарселин сохранил свободу, почти весь Дийнавир отстроили заново, и только этот чертог по-прежнему темнел старым деревом и поблескивал мутноватой от времени бронзой, чтобы Камана Браса и его людей не сбили с толку перемены. На пиру призраков в День Присутствия выставлялась та же драгоценная посуда, пелись те же песни, разносились те же кушанья, что и двести лет назад, и любое намеренное изменение обряда приравнивалось к предательству. Граница Гарселина оставалась неприступной, пока неукоснительно соблюдался древний ритуал. Об этом знали в Гарселине, солончаковых степях Мадора, в зеленом плодородном Семиречье и, само собой, очень хорошо помнили в Ааре…

Владен прошелся по залу, обостренными чувствами ощупывая его закоулки.

Про владыку Аара и Мадора говорили, что он сильнейший из ныне живущих магов. Об этом судачили простолюдины, сплетничала королевская знать, но только маги понимали, что сила эта зиждется не столько на отточенности мастерства, сколько на отсутствии внутренних ограничений. Орден Ночи усердно развивал в своих приверженцах своеволие. Аарет оказался лучшим учеником, далеко опередившим своих учителей. Кстати, по странной случайности, никого из последних уже не было в живых…

Враждебной магии в зале не ощущалось. Напротив, в воздухе реяло что-то невыразимо грустное и прекрасное, какими всегда видятся издалека дни минувшей славы.

Владен хорошо помнил, как ему в первый раз разрешили присутствовать на пиру призраков. Они с Гиннеаном поднесли чашу Каману Брасу, который сидел во главе стола в своем ярко-голубом одеянии и, казалось, был занят не столько едва слышной для уха живых беседой, сколько своими тайными думами. Собственно, Гиннеан должен был сделать это один как наследник Дийнавира, но Треллен прочел в его глазах такое смятение, что махнул рукой и позволил Владену сопровождать брата. Мальчики на нетвердых ногах прошли через весь зал, и Гиннеан подал герою чашу, от волнения и любопытства забыв должным образом поклониться.