Ни руки, ни ноги понапрасну не суетились. Они инстинктивно знали, что сила им не поможет. Они сосредоточенно ожидали ответа, но как он долго не приходил! Двадцать, тридцать, сорок жарких секунд... Ничто не раскалилось добела, не было ни шипенья горящей плоти, ни запаха горелого мяса, но это могло начаться вот-вот, потому что старые "гладиаторы" изготовлялись не из упрочненной стали, как "харикейны" и "спитфайры". Их полотняные, туго натянутые крылья пропитывались абсолютно несгораемым раствором, но под ними помещались сотни маленьких тонких распорок из тех, что идут на растопку, разве что еще тоньше и суше. Если бы какой-нибудь умник сказал себе: "А сделаю-ка я нечто такое, что будет пылать ярче всего на свете" - и принялся за усердный труд, он бы в конце концов сотворил что-нибудь похожее на "гладиатор".

Я терпеливо ждал. Ответ пришел замечательный, во-первых, очень быстро, а во-вторых, все разъяснилось: "Парашют - поверни - застежку".

Я повернул застежку, освободил парашют, не без усилия приподнялся и перевалился через борт. Что-то горело. Я перекатился по песку, отполз подальше на четвереньках и лег.

В огне рвались боеприпасы моего пулемета, пули ударяли рядом в песок. Я их не боялся, а просто слышал.

Возникла боль. Сильней всего болело лицо. С лицом что-то случилось. Я подтянул руки к лицу, оно было липким. Где нос? Нос делся куда-то. Я поискал зубы, но не сумел определить наверняка, есть они или нет. Потом, наверное, задремал.

Вдруг откуда ни возьмись рядом со мной оказался Питер. Я слышал его голос и как он плясал вокруг, вопил как сумасшедший, тряс мою руку и говорил:

- Господи, я думал, ты там, внутри. Я грохнулся в полмиле отсюда и прибежал к тебе. Ты как, в порядке?

Я спросил:

- Питер, что с моим носом?

Он чиркнул в темноте спичкой (в пустыне ночь наступает мгновенно) и после паузы сказал: