- Чего? - спросил я.
- Ты знаешь немецкий, - сказал он мне. - Переведешь. Он вам переведет, - крикнул он. - На немецкий!
Его черный цилиндр лежал на песке. Я отвернулся, взглянул еще раз - он был на том же месте. Шелковый парадный цилиндр валялся в песке.
Я закричал:
- Ты ненормальный! Свихнулся! Ты ничего не соображаешь! Ты сам понимаешь, что свихнулся? Из-за тебя нас всех перебьют!
- Боже, как вы кричите! Не надо так кричать. Вам это вредно.
Голос принадлежал женщине.
- Вы прямо горите, - сказала она, и кто-то вытер мне лоб платком. - Не надо так волноваться.
Она ушла, а я смотрел в бледное голубое небо. Безоблачное небо кишело немецкими истребителями - сверху, снизу, по сторонам. Деться мне было некуда, и сделать я ничего не мог. Они заходили на меня один за одним, весело и беззаботно крутясь и танцуя в воздухе, но я не боялся: на крыльях у меня были смешные картинки. Я думал: "Я здесь один против ста, и я их всех посшибаю. Дождусь, чтобы они начали смеяться, и посшибаю, факт".
Они подлетели ближе. Их было столько, что они заслоняли дневной свет; столько, что я не мог выбрать, на кого смотреть, кого сбивать первым; столько, что в небе как будто повис черный занавес и лишь кое-где, в разрыве, просвечивала голубизна. Вопрос, хватило бы ее или нет, чтобы залатать прорехи в лохмотьях нищего. Хватит - тогда все в порядке, нет плохо.
Они подлетели ближе, еще ближе, еще, и прямо перед глазами у меня встали черные кресты, ярко выделявшиеся на крашеных боках "мессершмиттов" и на голубом фоне неба. А я все вертел головой. Крестов и самолетов становилось все больше, и в конце концов в поле зрения остались кресты и небо. Кресты оканчивались ладонями. Они взялись за руки, образовали круг и затанцевали вокруг моего "гладиатора", и моторы "мессершмиттов" пели глубокими мажорными голосами. Они наигрывали "Апельсин-Лимон". По очереди, пара за парой входили в центр круга и нападали на меня, и я понимал тогда, что это как раз и были: с одной стороны - Апельсин, с другой - Лимон. Они кренились, кружились, вставали на цыпочки и опирались на воздух то одним боком, то другим.
Апельсинчики, как мед,