- Мне о вас рассказывал мой друг, известный артист театра и кино Станислав Политов, которого вы спасли от пучин полноводной реки Яузы.
- Было дело, - зарделся и потупился мужественный капитан. - А что он вам говорил?
- Только хорошее! Только слова благодарности! - уверил капитана Истомин. - Но, помнится, он называл вас старшим лейтенантом... И вообще: вы же были в Москве...
- Меня повысили в звании, - сообщил Спичкин, - и бросили на прорыв. Я теперь в области батальоном командую. - В голосе капитана звучала законная гордость, а вовсе не сожаление о потерянном теплом московском местечке. Он козырнул: - Можете следовать дальше, Владимир Петрович, только следите внимательней за показаниями спидометра.
- Непременно, - горячо уверил его Истомин, - глаз с него не спущу.
- А вот это лишнее, - солидно пошутил Спичкин, - глаз надо с дороги не спускать. Помните, что вы не один на ней. Не забывайте о других. Вы успеете среагировать - встречный запоздает, вот и авария...
И, опять козырнув, направился к своей "канарейке". Но вдруг обернулся, сказал застенчиво:
- А товарищу Политову - мой большой привет...
- Передам, - пообещал Истомин, очень собой довольный, очень довольный собственной памятью, опять - в который уже раз! - выручившей его, довольный своей удачливостью, своим тонким чутьем, позволяющим ему легко ориентироваться в темном лесу чужой психики. В данном случае милицейской.
Анюты в машине не было. То ли она испугалась капитана Спичкина, то ли вышел временный срок ее пребывания в дороге Москва - Ярославль и она, как собиралась, вернулась к своим расчетам, к своим больным и беременным сотрудникам, но испарилась она из машины как сон, как утренний туман.
А может, она и была сном или утренним туманом... Зато на ее месте, на правом сиденье, сидел некто плотный, темно-зеленый, низенький и пыльный, в картонном каком-то сюртучке и полосатых аэробических гольфиках, сам перепоясанный потрескавшимся от времени сыромятным рыжим ремешком. Сидел он, откуда ни возьмись, на правом сиденье, ерзал на нем, подскакивал, гнусно подмигивал Истомину, мерзко подхихикивал, чем-то шуршал бумажно.