– С днем рождения, дорогой! - воскликнула Этел, обнимая и целуя мужа.

Он бережно придерживал пластинку, чтобы жена не повредила ее, прижимаясь к нему.

– Полегче! - взмолился он, отстраняясь. - У меня в руках сокровище.

Жена продолжала его обнимать. Он огляделся. В его глазах горело нетерпение.

– А мы могли бы прямо сейчас ее проиграть? Я бы все отдал, чтобы послушать что-нибудь новенькое. Только начало, оркестр, до того, как вступит вокал Комо.

Все помрачнели. Молчание затянулось. Наконец Джон Сипик сказал:

– Лучше не надо, Дэн. Ведь мы не знаем, когда начинается пение. Риск слишком велик. Возьми себя в руки и потерпи до дому.

Дэн Холлис нехотя положил пластинку на буфет вместе с остальными подарками и машинально проговорил:

– Очень хорошо. - Его тон был разочарованным. - Очень хорошо, что я не могу услышать ее прямо здесь.

– Да, да, - заторопился Сипик, - отлично! - Торопясь загладить оплошность Дэна, не скрывшего свое разочарование, он повторил: - Хорошо, отлично!

Все сели ужинать. Свечи освещали улыбающиеся лица. Угощение было съедено до последней крошки, до последней капли вкуснейшей подливки. Мать Энтони и тетю Эми засыпали комплиментами: удалось и жаркое, и горох с морковью, и нежная кукуруза. Кукуруза была собрана, разумеется, не на поле Фремонтов - все знали, во что оно превращено, и позволяли ему тонуть в сорняках.

С равным энтузиазмом был поглощен десерт - домашнее мороженое и печенье. Переваривая угощение, гости переговаривались в колеблющемся свете свечей и ждали телевидения.

Телевизионными вечерами им не приходилось много бормотать себе под нос: у Фремонтов вкусно кормили, потом наступал черед телевидения, поэтому на размышления не оставалось времени. Всем доставляло удовольствие общение, а следить за своей речью все давно привыкли. Если кому-нибудь в голову приходила опасная мысль, человек принимался бессвязно бормотать, прервав свою речь на полуслове. Остальные оставляли его в покое, пока он не отгонял невеселые мысли и не умолкал.