Энтони любил вечера у телевизора. За истекший год он совершил в такие вечера всего два-три ужасных поступка.

Мать выставила бутылку бренди, и каждый выпил по крохотной рюмочке. Крепкие напитки представляли собой даже большую ценность, чем табак. Люди умели делать вино, однако виноград никуда не годился, умение тоже, так что вино получалось неважное. Оставшееся в деревне спиртное из прежних времен было наперечет: четыре бутылки ржаного виски, три скотча, три бренди, девять бутылок хорошего вина и пол-бутылки настоящего «брамбуйе» - собственность Макинтайра, припасенная на случай чьей-нибудь свадьбы; не хотелось думать, что будет, когда эти запасы иссякнут.

Потом все сокрушались, что на столе появилось бренди: Дэн Холлис выпил больше, чем следовало, да еще усугубил эффект домашним винцом. Сперва никто и в ус не дул, потому что его опьянения не было заметно, к тому же это был его день рождения, и удачный, а Энтони любил такие встречи и не возражал против шума, даже когда он долетал до его ушей. Однако Дэн Холлис сильно набрался и сделал страшную глупость. Если бы остальные гости заметили, что именно назревает, они бы вывели его на улицу и выгуливали, пока бы он не протрезвел.

Первый тревожный сигнал прозвучал неожиданно: Дэн перестал смеяться посреди рассказа Телмы Данн о том, как она нашла пластинку Перри Комо, уронила ее, но подхватила, не дав разбиться, потому что никогда в жизни не двигалась с такой стремительностью. Он опять вертел в руках пластинку и вожделенно поглядывал на проигрыватель в углу. На его лице появилось дерзкое выражение.

– Господи! - воскликнул он.

В комнате сразу воцарилась тишина. Было слышно, как на стене тикают дедовские ходики. Пэт Рейли наигрывал перед этим на пианино; теперь музыка смолкла, пальцы пианиста повисли над желтыми клавишами. Пламя свечей на обеденном столе задрожало от ветерка, запузырилась кружевная занавеска на окне.