Пэт Рейли дотронулся до клавиш. Зазвучал «Возлюбленный» - в медленном ритме вальса, которому отдавал предпочтение Энтони. Лицо Пэта было белым, как мел, руки тряслись.

Дэн Холлис смотрел на дверь, в которой стояли мать и отец Энтони.

– Он ВАШ, - выговорил он. Слезы бежали по его щекам, поблескивая в свете свечей. - Это у ВАС он появился…

Он закрыл глаза. Из-под век выкатились новые слезинки. Он громко запел:

– «Ты - мое солнышко, ты - мое солнышко, счастье мне даришь, грустить не даешь…»

В комнате появился Энтони.

Пэт перестал играть, потому что застыл, как все остальные. Ветер рвал занавеску. Этел Холлис даже не смогла взвизгнуть - она лишилась чувств.

– «Солнце мое не кради…» - Дэн поперхнулся и умолк. Его глаза расширились, он вытянул перед собой руки - в одной блестела рюмка, в другой чернела пластинка. Он икнул и произнес: - Не…

– Плохой, - сказал Энтони и усилием мысли превратил Дэна Холлиса в нечто такое, чего никто и представить себе не мог, а потом отправил в глубокую могилу под кукурузным полем.

Рюмка и пластинка упали на пол, но не раскололись.

Энтони обвел лиловыми глазами комнату. Некоторые принялись бормотать, все как один заулыбались. Одобрительное бормотание заполнило помещение. Среди нелепых звуков раздалось два ясных выкрика.

– Очень хорошо! - возвестил Джон Сипик.

– Хорошо! - поддержал его с улыбкой отец Энтони. Он лучше всех остальных поднаторел в улыбчивости. - Замечательно.

– Восхитительно, просто восхитительно, - промямлил Пэт Рейли, у которого текло из глаз и из носу. Он снова тихонько заиграл трясущимися пальцами «Ночь и день».

Энтони забрался на пианино. Пэт играл еще два часа.

Потом гости смотрели телевизор. Для этого все собрались в гостиной, зажгли свечи и поставили перед аппаратом стулья. Экран был маленький, и видно его было не всем, но это ничего не значило: ведь в Пиксвилле не было электричества.