Треть жизни Калинычев проработал начальником участка в строительно-монтажном управлении и, выйдя на пенсию, так и не сумел успокоиться. Бегать, кричать, размахивать руками, ругаться - и все это с перерывами только для обеда и сна, стало для него насущной потребностью. Если бы его связали и просто посадили на стул без возможности движения, он умер бы в первые же сутки от вынужденной неподвижности.

Он был организатор по природе и не беда, что теперь никто уже его не слушал и никто ему не подчинялся. Он получал удовольствие от самого процесса руководства, а не от его результатов.

Вот и теперь, едва Калинычев вышел из дома, его общественные качества немедленно оказались востребованными. Усач, по размерам раздувавшего рубашку живота проглотивший арбуз, забуксовал на размытой обочине и, обходя "Жигуленок" кругом, зачем-то трогал выхлопную трубу.

Калинычев сразу откликнулся, засуетился.

- Эй, мужики! Доски тащите - подложить надо! С другой стороны заходи! Как толкаешь! На раз-два-три! Ты туда, ты к двери, а я по центру!

Невольно подчиняясь, подошли двое прохожих-мимохожих - отец и сын - совсем одинаковые, даже одинаково одетые. Чтобы определить кто из них производящее начало, а кто производное приходилось на секунду задумываться.

Жигуленок вытолкнулся до неинтересного быстро. Калинычев не успел даже встать по центру, как собирался, но все равно вся слава досталась ему.

Усач благодарно высунулся:

- Спасибо, дед! Подбросить?

Калинычев посмотрел, в какую сторону повернут нос машины, и, увидев, что не к станции, сказал:

- Не-а, отправляйся!

Жигуленок развернулся и поехал. Калинычев замахал руками, закричал, но усач не услышал. Тогда Калинычев плюнул, почистил штанину и пошел к остановке.

До города было час двадцать на новеньком, громыхающем незакрепленными верхними люками автобусе.

В городе Калинычев сделал еще пересадку и вскоре оказался у своего бывшего учреждения.