Уже пару лет он здесь не был, не приходилось как-то. Толкая тяжелую двойную дверь с толстым витражного типа стеклом, поверх которого была еще ажурная решетка, Калинычев испытал странное чувство, будто чья-то ладонь мягко провела от шеи до середины лопаток. Если снаружи дом был все тем же, то внутри многое изменилось. Стены обшили пластиковой вагонкой, туалеты выложили сероватым под мрамор кафелем, буфет тоже кафелем, но красноватым. Только выбоины исшарканных ступеней бывшей губернской гостиницы купцов Сабашиных остались теми же.

На столе в приемной плавал разноцветными рыбками монитор. Секретарша гладкая, громкая, грудь и зад - две почти равновеликие выпуклости - не знала Калинычева и стала его отгораживать от двери. Старик ощутил вдруг, что стал для этого учреждения чужим. Дом тот же, стены те же, та же береза в окне качается, а он чужой. Скверно. А сколько лет они для него качалась? Что за гадость время! С одной стороны оно поменялось, с другой осталось тем же.

Когда секретарша в третий раз сказала ему про приемные часы и попросила уйти, Калинычев слегка повысил голос. Выглянул начальник. Калинычева он вспомнил, но вспомнил смутно: когда он приходил в управление, тот уже почти ушел.

- Конечно, проходите! Присаживайтесь! Да вы же в том же кабинете - вот так совпадение! - рассыпая приветливый бисер, начальник с тоской смотрел на телефон. Ему хотелось поскорее отделаться. Он был молодой и скользкий, из вежливых. Такие не отказывают, а выскальзывают из рук, как рыба.

Калинычев, видя это, стал подробно рассказывать про полы и забор для почты. Он вечно устраивал какие-то дела. Иногда для себя, иногда не для себя как получится.

- Короче. Много надо?

- Семьдесят кубов.

- Это пусть по своему отделу... Вот если они... На что я их спишу?

- На бумажку! - сказал Калинычев. Он тридцать лет так шутил.

- Не могу. Идите к Тарасюку, он по материалам...