- Я к тебе пришел.

- Как?! Я вам не "ты", - взвился начальник.

Калинычев объяснил. В своей нише он был поэт. Люди, которые сами кричат, часто утихомириваются, когда кричишь на них. Главное сделать это достаточно уверенно. Калинычев умел. Но сейчас почему-то не вышло. Скользкий карп одолел подслеповатого коршуна. Одолел, не вступая в сражение - просто ушел в глубину. Калинычев смирился.

- Печать на пропуск, - сказал он.

Секретарша посмотрела на него и ударила по бумажке штампом.

"Не на своем месте сидит. Не, напрасно они Остапчука турнули. Тот хоть вор был, но другим не давал. И баба у него обнаглела. Тискать тискай, а место должна знать," - думал он, спускаясь.

Неудача как ни странно не огорчила Калинычева. На улице, на шумной площади, к которой сходилось сразу пять улиц и содержавшей в центре сквер с памятником, он приостановился, мысленно уточняя направление. Ему надо было еще кое-куда зайти.

Вскоре он был уже во второй городской больнице у доктора, которого знал так давно, что непонятно было, кто он ему: знакомый, недруг, друг. Когда-то доктор едва не женился на супруге Калинычева, всякое было - и ненавидели друг друга крепко и кулаки в ход пускали, да только давно все сгладилось. У доктора, правда, потом все не очень сложилось: женился - разженился, снова разженился. С другой стороны не факт, что с сегодняшней женой Калинычева было бы иначе.

Доктор, завершивший недавно обход заводил часы. Вначале он завел их, а потом уже поздоровался с вошедшим. Две мужские ладони сомнкнулись и разомкнулись. Ладонь Калинычева была сухой, ладонь доктора теплой и чуть влажноватой. Но дружелюбной.

- Беспокоит? - спросил доктор, слезая со стула и сдергивая с него подстеленную газету.

- Бывает.

Доктор положил Калинычева на кушетку, оголил ему живот и стал мять пальцами.

- Не тошнит? Так больно? Выделения с кровью бывают?

- А пошел ты на... Выделения ему... - сказал Калинычев.