Это уже было неприятно. Наверное, именно это взрослые называют не очень вразумительным словом «несправедливость»: когда тому, кто нуждается позарез, и тому, кто, по сути, и не знает, хочет он этого, или не хочет — дают одновременно и поровну. Краски праздничного парка сразу потускнели, и залихватский грохот музыки сделался неприятным, утомительным шумом, от которого хотелось убежать подальше. Но это было невозможно, Чарли должен был быть с родителями. Должен. Он только отвернулся опять, честно пытаясь отвлечь себя от негодования детским предвкушением того, что вот сейчас из-за поворота снова выскочит разрисованный улыбчивый паровозик и приветственно загудит.

Но когда паровозик выскочил, то показался ему страшным. Паровозик угрожающе заорал. Паровозик оскалился, словно хотел всех съесть. Чарли понял: скоро что-то произойдет. И паровозик примет в этом самое непосредственное участие.

— Чарли, мороженое, — сказал папа. Чарли повернулся к отцу и пристально посмотрел ему в глаза. Папа ничего не понимал.

— Ну, бери, бери скорей, — нетерпеливо проговорил он, глядя куда-то в сторону.

Чарли скосил взгляд. Там, неторопливо удаляясь, вышагивали две взрослые девчонки, лет по семнадцать.

Одна в обтягивающих джинсах, другая в очень короткой юбке. Понятно.

— Спасибо, папочка, — с отчужденной вежливостью сказал Чарли, но отец не обратил на его тон ни малейшего внимания.

На вкус мороженое оказалось отвратительным.

Мама сидела на корточках перед Тедди и, сама не своя от дурацкого счастья, сюсюкала с ним, и делала ему всякие мордочки.