Да только все страхи оказались напрасными: и о чужеземном муже, и о волхове-чудотворице.

Година Евпатиевич оказался супругом, о котором и сказки не сказывают: добрый да заботливый и притом озорной да удалый. Недаром же он за будущей суженой с самого Ильменского торжища десять ден на своем струге следом плыл. По Волхову. По морю Словенскому. По речке Ловати, а дальше волоком до Давны-реки. Через земли кривичские и полочанские. До самых болот латготтских. Уж больно приглянулась ему латвицкая красавица. И вот уж девять лет живут они душа в душу всему городцу на радость и загляденье.

А что до Лады-волховы, так с ней Ятва и подавно сдружилась, едва только мало-мальски венедский язык освоила. А то и прежде этого они друг с дружкой посударились, поскольку обе свейским наречием владели.

Когда Лада вслед за Торхшей прибежала на поляну, Ятвага чувствовала, что дитя должно вот-вот появиться на свет. Как ни легко шли четвертые роды, но от натуги перед глазами у роженицы все плыло. За этой пеленой она не узнала ворожеи и потому накричала на сына:

– Ты кого привел, лих чумазый?

– Не шуми, Ятва. Все он сделал правильно, – осадила ее Лада, – и бежал споро, так что чуть не падал в загоне. И яйца принес, как ты велела.

Волхова бурчала на подругу, а сама торопливо раскладывала вокруг нее разные диковинки, не забывая при этом что-то нашептывать. Как можно одновременно браниться и ворожить? На то она и Перунова выучка, чтобы так мочь.

– Лада, – облегченно прошептала Ятва. – Спасибо, подруга, что пришла.

– Да что уж там, – отозвалась ведунья, все более уходя в даль своих заклинаний. – Я для распоследней карельской смердячки могу два дня пешком пройти, а уж тебе-то, жене Годиновой, я подавно завсегда готова помочь.