– Так что ж получается? – моргал белесыми глазами зачинщик разговора. – Выходит, дядька Волкан власти больше имеет, чем князь?
– Имел бы, если бы волил. Так ведь не надобно ему ни власти, ни почестей. Кнутнев выше гордыни стоит и, пока жив, стоять будет. Для него главная радость, чтобы в Гардарике да в Ингрии мир и покой были. Чтобы ни венедская, ни свейская, ни чудская, ни водьская или даже весьская кровь на сырую землю не текла. Не любит он крови. Говорят, сызмальства не любит. Для того чтобы кровавую резню унять, он в годы Аскольдовой смуты сам за Варяжское море пошел да выученика своего, Рюрика, с дружиной в урядники привел.
– Вот ведь как Локки-пройдоха зубоскалится, – качал головой дружинник-первослов. – И думать не думал, что наш дядька самого князя на престол посадил.
– Ну, посадить не посадил, да только не сплавай Волкан Годинович за море, до сей поры свара промеж нас так бы и коловоротилась. И не сидели бы мы с тобой сейчас за одним столом, а резали бы друг друга ножами на бранном поле. Ты ж, поди, водьских кровей?
– Да что уж тут: из охтинских ингерей я. А ты каков?
– А я из ловатинских кривичей, а что, не видать?
– Видать-то видать, да кто же ноне разберет своего рода-племени. В редком дому жены или мужа чужеродного нет. Да и у тех, кто себя родовитыми венедами или свеями величают, подале праотца, глядь, а там чудь латвицкая или карела скуластая подживалась.
– Это ты, друже, верно сказал. Потому все мы теперь новгородская русь, соратники Рюриковы. Так что, за князя?! – поднял чашу кривич.