– За князя, за светлого трувора Рюрика! – завопил ингерь.

– За князя!!! – хмельным, но дружным многоголосием подхватила дружина.

Вот уже больше десяти лет сидел названый конунг Ильменских словен за этим столом, что стоял прежде в Ладони, а теперь вот в Новогороде. За это время серебро осыпало его виски и пробежало тремя ручьями по окладистой бурой бороде. Сетка морщин избороздила лицо. Узор шрамов украсил тело. Под десницей его благоденствовали земли во много раз более обширные, чем его родной херад, хёвдингом которого встал когда-то его старший брат. Да и любой великий северный конунг мог позавидовать вотчине господина и заступника Гардарики.

За эти годы норов его стал спокойнее, но жестче. Он долго раздумывал, прежде чем карать, но, признав кого виноватым, казнил быстро и сурово. Он больше не кичился тем, что приходился прямым потомком рода Инглингов, а именно считался праправнуком одной из одиннадцати дочерей Ингьяльда Коварного. В молодости никто из его соратников даже и представить себе не мог, что их беззаботный, взбалмошный и лихой форинг, заматерев, станет скуп не только на слова, но и на удары клинком. После того как был усмирен Изборск и обуздана Белозерская распря, после того как на поросшем бурьяном пепелище Ильменского торжища поднялся Новогород, князь все больше уповал на силу разумения, чем на посвист варяжской билы. Чем дольше пребывал он в землях словен, тем раздумчивее становился его взгляд, тем прозорливее были его решения, точно Судьба открывалась ему, как дорога путнику, достигшему вершины холма.

Да и сами дружинники, те, кто когда-то состоял в манскапах Рюриковых драккаров, переменились. Где это видано, чтобы шрамы усмиряли хольдов и тем более мореходов? Того и гляди смерть застанет тебя лежащим в теплой постели. И придется тогда, как простолюдину, горевать в голодном и холодном царстве Хель, в то время как прочие воины наслаждаются мясом Сэримнира в Валхале.