Дарвиш застонал.

Этот тихий стон привел к кровати босые ноги, тихо ступающие по ковру.

Принц облизал губы сухим языком и проскрипел:

— Закрой. Ставни. — Лишь со второй попытки он смог произнести это внятно и облегченно вздохнул, когда раскаленные полосы поперек его груди и лица исчезли.

Дарвиш ничего больше не хотел — лежать бы здесь вечно не шевелясь, — но его мочевой пузырь требовал иного. Не открывая глаз, принц медленно, осторожно сел на кровати, сделал два дрожащих вдоха, и его вырвало. Ласковые руки снова уложили его на подушки, прохладная салфетка вытерла лицо. Вонючее покрывало снялось с него, и Дарвиш понял, что должен сделать. Стиснув зубы, он поднял трясущуюся руку. Те же самые ласковые руки расправили его пальцы и вложили в них глиняную чашку. С их помощью он поднес чашку к губам. Она застучала о зубы, но принц ухитрился проглотить все содержимое.

Как всегда, вкус снадобья оказался хуже, чем он помнил, и в первую минуту Дарвиш был уверен, что умрет. Огонь побежал вверх и вниз по всему телу. Принц выгнулся и рухнул, весь в поту. Однажды он пожаловался чародею Третьего, что его лекарство едва ли не хуже самого похмелья. «Так и должно быть», — без улыбки ответил чародей.

Чувствуя себя почти человеком, Дарвиш открыл глаза.

Охам, чья широкая, до жути уродливая физиономия встречала принца каждое утро вот уже десять лет, вынул пустую чашку из вялых пальцев и бесстрастно сообщил:

— Ванна готова, ваше высочество.

— Конечно, готова. — Дарвиш протянул руки. Одевальщик бережно поднял его на ноги и, когда принц встал, снял с него красные шелковые штаны, в которых тот спал. — Но сначала мне нужно…