- Нет, Леша, ты точно рехнулся, - успокоился Витя, - с перепоя это у тебя. Ну как это, нас с тобой нет, когда вот ты стоишь, и вот я стою? Дышим, говорим, потрогать друг друга можем. Живы-здоровы. Значит, мы есть. Ты согласен?

Рыбкин утвердительно кивнул.

- Следовательно, - уже совсем весело продолжал Витя, - раз мы есть, значит, все есть: и шоссе, и машины, и телефоны... Просто забрели мы с тобой вчера по пьяни в какую-то тьмутаракань, а твои дружки-менты даже не побеспокоились нас поискать. Давай, пошли, нет времени болтать, - он подтолкнул Леху под локоть. - Вместе держаться будем. - А потом спросил с легкой издевкой: - А тебе всегда по этому делу чужой мир мерещится, или иногда там декабристы захаживают? Или тебе эти артисты с фестиваля голову заморочили?

Но Леха молчал. Красноречие Растопченко также иссякло. И некоторое время они шли, не разговаривая. Вокруг все было так же тихо и пустынно. И никаких намеков на шоссе или прочие достижения цивилизации. И вдруг Витю осенило, чем поразила его с первых же минут пробуждения необыкновенная тишина кругом. Чем она была необыкновенна? А вот как раз тем самым: отсутствием привычных уху городского жителя отзвуков цивилизации, от которых под Питером не скроешься в самом глухом лесу. Не было даже воспоминаний о них. Тишина вокруг была девственной и абсолютной, как при сотворении мира, а воздух... Воздух тоже явно был другим... Сразу он как-то не почувствовал этого. Все вокруг было другим: деревья, топь, трава. Нехоженое, дикое, величественное, исконное... Витя снова почувствовал тревогу.

И вдруг где-то совсем рядом послышалось тихое ржанье лошадей и... приглушенный смех!

- Люди! - Витя вскочил на ноги. - Люди! Он радостно пихнул в плечо Рыбкина, едва не сбив его с ног.

- Бежим! Лесничий, наверное, спросим у него!

- Не ходи! - вцепился в руку сержант - Нас убьют. Уже многих убили! Ты не видел, какая резня в деревне на холме случилась!