Народу на улицах, словно на Бродвее вечером. Гордон попал, словно в дом родной. Насколько позволяла личина обитателя окраины населенного мира, он заигрывал с девушками, отпускал соленые шуточки над особо спесивыми на вид горожанами, и сам же над шутками этими громче всех и смеялся. Василий шел за ним молча, рот на замке, лишь глаза жадно лупают по сторонам, впитывая красоту великого города. Да, есть на что посмотреть: парки, дома-дворцы, фонтаны, роскошные одежды встречных…

Один раз их остановила стража. Гордон мгновенно сделал простецкую рожу. Получилось весьма правдоподобно. Если бы Василий сам не видел Гордона пять минут назад, то ни за что бы не поверил, что этот идиотик с блаженной улыбочкой на невинном лице способен досчитать даже до десяти, не ошибившись восемнадцать раз.

– Кто таковы? – сурово поинтересовался десятник в блестящем доспехе. Позади десятника сгрудились воины, равнодушно разглядывая варваров с далекого севера.

– Мы, эта, из Чернолесья мы, – громко сопя и утирая нос, ответил Гордон.

– Да ну? – усомнился десятский. Чем-то не нравились ему эти охотники, особенно тот, что выглядит как полный кретин.

– Истинную правду говорю, господин, – затараторил тем временем Гордон, не давая вояке опомнится. – К дяде приехали, к нашему. Я, да братец мой, Оратр, – последовал мах рукой в сторону Василия. – А наш дядя, Ондул, он торговый человек. Нам к нему на улицу Канатчиков идти, в Третий Ярус, тут уже недалеко.

– Что-то вы, братья, не больно похожи?

– Как же непохожи? Одно лицо, – захихикал Гордон (Ой, Фрелон). – Так мы двоюродные братаны, не родные.

– Ясно. Как себя в городе вести, знаете? – десятский сменил гнев на милость. – Не напиваться, покой граждан не нарушать. За приставание к женщине – неделя тюрьмы, – для убедительности десятник поднял внушительный кулак, обтянутый латной перчаткой.

– Все знаем, господин, – кланяясь и отходя, забормотал Гордон. – И ты кланяйся, остолоп! – удар по затылку заставил Василия согнуться в поклоне.