– Думай, что язык твой мелет, юродивая!
– Я своим словам хозяйка, кому попало не раздаю!
Озлилась тетка Прасковья, за косу мою толстую одной рукой схватилась – не вырваться – а в другой нож на солнышке блеснул. Кинулся Воля наперерез, но не успел. Отхватило лезвие острое косу длинную, богатство девичье, да по самый затылок.
Тихо-тихо стало в округе, будто умер кто.
– Возьми! – сунула мне тетка в руки отхваченное. – Решай, кому подаришь: жениху, родней одобренному, иль черту окаянному!
Слишком много спеси во мне накопилось, по самую макушечку, чтобы на попятный идти.
Я ни слезинки не проронила, побелела только вся, да и взяла грех гордыни на душу.
– Не видать кузнецу Настасьиной косы! – баяли потом, что сама чертовкой гляделась – А коль полюбится, так и оборотуну отдам!
Сказала и в избу сбежала, дверью за собой от всего сердца грохнула. Да так душно мне в горнице стало – чувств лишилась.
Когда в себя возвернулась, тетка рядышком сидела, да передником слезы горькие утирала. Настигло меня раскаяние запоздалое, завыла в голос, к ногам матушки названной припала.
– Прости ведьму старую, молодость твою сгубившую, – пуще прежнего зарыдала она, гладя мою остриженную голову. – Не отходила вовремя прутиком ивовым, дурь не выбила. Обвенчала в сердцах дитя неразумное с лукавым. Своими руками кровиночку к нему снарядила!
Да поздно уже было: и мне каяться, и ей виниться…