Они встретились вновь в последнем вагоне, почти пустом. Джонатан Хьюз подошел к старику вплотную, а тот упорно не поднимал глаз. И ревел в три ручья, так что разговор был попросту невозможен. «Кого, — подумал Хьюз, кого он оплакивает? Ну прекрати, пожалуйста, прекрати…»

Как по безмолвной команде, старик выпрямился, утер глаза, высморкался и начал таким тихим, неустойчивым голосом, что Хьюз волей-неволей сделал еще шаг вперед и даже сел, вникая в шепот:

— Мы родились…

— Мы?!

— Мы, — повторил старик, вглядываясь в густеющие сумерки, летящие за окном, как дым пожара, — да, да, мы оба родились в тысяча девятьсот пятидесятом году в городе Куинси на Миссисипи…

«Верно», — подумал Хьюз.

— И жили в доме сорок девять по Вашингтон-стрит, и занимались в центральной городской школе до второго класса, куда перешли вместе с Изабель Перри…

«Опять верно, — подумал Хьюз, — ее звали Изабель.»

— Мы… — бормотал старик.

— Наши… — шептал старик. — Нас… Нам…

И так далее, в том же духе.

— Инструктором в столярной мастерской был мистер Бисби. Учительницей истории — мисс Монкс. В десять лет на катке мы сломали правую ногу. В одиннадцать чуть не утонули — отец еле-еле сумел нас спасти. В двенадцать влюбились в Импи Джонсон…

«Седьмой класс, — подумал Хьюз, — милая девочка, но, увы, она умерла. Милосердный Боже», — воскликнул он про себя, стремительно старея.

Случилось и еще кое-что. Минута, две, три — старик говорил и говорил. И постепенно молодел, щеки загорелись, глаза заблестели, в то время как молодой Хьюз под грузом давних воспоминаний сникал и бледнел. Один говорил, другой слушал — и где-то посередине монолога они почти сравнялись возрастом, стали близнецами. И был миг, когда молодой Хьюз понял с абсолютной, полоумной точностью, что если посмеет глянуть в оконное стекло, которое ночь превратила в зеркало, то увидит близнецов.