— Причина не в этом. На службу берут людей моральных, стойких...

— А в зональную полицию, выходит, аморальных?

— Они там сами разлагаются от денег и от власти.

— Но и те, и другие — правительские, так?

— Да, верно.

— И одни принципиально ловят звёздных, а другие нет?..

— О, бывают исключения!..

— ...и потому не ловят, что нет белодворцев и лъеш в полиции?

— Нет, не поэтому. Вы не понимаете...

— Так сделай, чтобы я понял.

— Постараюсь, — врач пересел на свою скатку. — Мы вылетели с территории особого режима. Скажем так, посёлок, где я находился — тюремный. Это не место жительства, а место наказания.

«О-па! — осенило Форта. — А кого же я везу?..»

Факты и наблюдения, до того витавшие порознь, вмиг сложились цельной картинкой. Трафареты у всех на одежде, похожей на мешки из-под сахара. Жилища из одинаковых щитов то ли картона, то ли жести. Одни взрослые, нет молодого поколения. Боязнь даже прикоснуться к оружию. Построение перед чёрно-красным стражем, нагрянувшим с неба.

— Парень, — душевно обратился Форт к врачу, — а ты сам случайно не каторжник?

— Каторжник, — подтвердил тот, — в чине лагврача. Не в рыбацкой бригаде состоял, заметьте; занимался лишь лечением.

Теперь ясно, отчего врач такой катастрофически худенький — видимо, кормили его столько, сколько он мог лечить своей убогой аптечкой. Форт прибавил к списку совершённых преступлений ещё пунктик — содействие побегу закоренелого преступника.

— Я, — продолжал пассажир, — жертва политических репрессий, меня осудили несправедливо. Мне нужно убежище у белодворцев.

— Тебе не кажется, что я с тобой куда-то влип?

— Мне кажется, что напротив — это я влип с вами. И я признателен вам за предложение бежать вместе. За вас мне прибавили бы срок; повод такой, что и придумать трудно.

— За меня? отчего?