- Собери, Гуськов, кто есть, - распорядился он и повел Покровского по лагерю.

Собственно, какой там лагерь! На расчищенной от кустарника поляне вразброс стояли три армейские палатки, оправленные понизу подсохшим дерном. Одна - человек на десять, две другие поменьше. Над самой крайней нависала антенна.

- Там у нас рация, - пояснил Карпов. - Прошу сюда.

Он подвел к ближайшей палатке, откинул полог.

При своем росте Покровский вошел, не сгибаясь, как в дверь.

Избалованный городским комфортом и не бывавший даже в сельской избе, он со жгучим интересом экскурсанта оглядел скудную обстановку походного жилья. Складной пластиковый стол, к нему такой же стул, по бокам две тщательно заправленные раскладушки, и между ними в изголовье - поставленный на попа деревянный ящик, служащий, видимо, тумбочкой.

И все это - надо же! - симметрично расставлено, аккуратно уложено, нигде ни соринки, ни морщинки, ничто не торчало и не выпирало. Солнечный свет и тот, проникая сквозь плотную палаточную ткань, терял природную лучистость, лил ровно, чинно - сплошной охровый плафон.

Покровский мялся у входа, не решаясь пройти: вдруг что-то заденет, сдвинет, не там встанет, нарушит непостижимый для него порядок.

- Не хоромы, конечно, да нам что, гостей не принимать, - Карпов по-своему понял замешательство профессора. - Но, хотите, могу отселиться.

- Нет, что вы! Ни в коем случае! Вдвоем веселей, - поспешил заверить Покровский.

- Что верно, то верно: вместе надежней. Одному здесь и не уснуть... Да вы проходите, садитесь.

Карпов выдвинул из-под стола единственный стул, сам остался стоять, Покровский и не подумал сесть. Он все еще чувствовал себя как в музее, где за черту не переходить, громко не говорить, руками не трогать.

- Вот как у вас... Своеобразный, я бы сказал, уют, - подвел он наконец итог своим впечатлениям. - Боюсь только, я вам...