- В раю я уже побывала, - говорит Гибор, закрывая скобки эпизода полумесяцем-полуулыбкой.

Она уже вполне оправилась - так думает Магома, насчет "рая" он воспринимает за чистый комплимент, - хлопья пены морской неспешными улитками ползут шерстистым джибриловым боком и опричь них ничто не напоминает больше о конечной потере девства, да и помнить не о чем: Гибор снова дева, как Устрица-Афродита. Так думает Магома, но Гибор продолжает:

- Я хрупка и я сломлена. Ты знаешь, что будет со мной, когда обо всем прознают люди ордена Калатрава и ты знаешь, что будет со мной, когда твое ложе озарится багрянцем факелов в руках ассасинов.

Христианка права. Пройдет день, месяц или год, низкий раб или высокородный халиф дознается до истины, бумага под порывом ветра дернется на мраморе стола и скоропись доноса расплывется клубами стремительной пыли под копытами коней ассасинов. Магома умен, он думает большой головой.

- Чтобы не было так... - говорит Магома, осекаясь на роковой черте, и в его зрачках, восставленная двумя волосками стали, несколько быстрее скорости света отражается симитарра не извлеченная, но извлекаемая.

Гибор, отрицательно мотнув головой, рвет с шеи миндальный орех черненого серебра, в два такта баллады о короле Родриго мелодический медальон раскрывается, красный порошок ссыпан на тыльную сторону ладони, язык упоительной длины подбирает яд в один сапфический икт и симитарра в зрачках Магомы истоньшается, вспыхивает, перегорает - она не нужна. Мусульманин видит, как быстрый яд опрокидывает Гибор на спину.

Гибор еще дышит, а Магома уже торопливо налаживает свой разомлевший крюк для прощания.

- Любуйтесь ею пред концом,... - Магома рвет платье, на саван сгодится и рваное, - ...глаза, в последний раз ее обвейте, руки, - она дышит лишь волею его шатуна, с размаху колеблющего самое ее подвздошье, ангелы смерти уже начертали на ее челе порядковый номер и пароль сегодняшнего четверга.