Магома словоизливается сквозь тяжелое уханье:

- И губы... вы, преддверия... души, запечатлейте... долгим поцелуем...

Он не понимает, что говорит, и только когда его язык уже готов восстановить логическую симметрию с Нижним Миром, он замирает в полудюйме от обрамленного красного каймою рта, ведь, верно, яд есть на ее губах, да и дело уже сделано.

Он не решается поцеловать свою мертвую возлюбленную, он длит этот миг долгие минуты, с гордостью подмечая неослабную твердость полумесяца, которому и теперь не хочется распрощаться навсегда с христианской ротастой рыбой.

В глазах Гибор сквозь смертную поволоку явственно читается укоризненный вопрос. Он столь явственен, что Магома безо всякого удивления встречает воспрявшие руки христианки, властно свившиеся в замок на его шее, и губы, преодолевшие последний полудюйм во имя торжества симметрии.

Красный порошок из медальона-миндалины, переданный из губ в губы, приятно горчит миндалем, горечь растекается от языка к гортани, к легким, вмиг схлопнувшимся уязвленной устрицей, нисходит вниз и в спазматическом восторге лоно Гибор принимает последнюю крохотную каплю, напоенную миндальной горечью.

- Какие теплые, - говорит Гибор, наслаждаясь поцелуем, наслаждаясь пухлыми губами Магомы из рода Зегресов, ревностного убийцы неверных, которому сегодня утром посчастливилось окоротить на голову четырех кавалеров ордена Калатрава, а днем - умереть в объятиях прекраснейшей.

xxx

Перед Мусой Абенсеррахом распластался госпиталь, где за доктора был некто мессир Жануарий. Десять минут спустя перед его взором уже пылился внутренний двор этого самого приюта святой Бригитты. Опрятный, белый-пребелый дом и совершенно пустой. В буквальном смысле ни одной собаки.

- Аллах послал тебя, Муса из Абенсеррахов, правда? спросил Жануарий, видный и высокий, но страшно худой образчик христианского служения.

- Правда, - Муса был обезоружен, - но не только.