xxx

В ту ночь когда ворота рая были распахнуты перед Альбин-Амади Зегресом босой ногой лучницы Гибор, мученицы Гибор, в венец той же ночи Гвискар и Гибор любили друг друга впервые и, стало быть, взаимоудивленно. Когда в таком естественном деле как любовь что-то делается в первый раз, это "что-то" всегда нервически-замедленно. Рука не то чтобы ласкает, но пробирается словно лазутчик, плоть не то чтобы трепещет, но дрожит. Зрачки всегда расширены, даже если ясный день истошно бел и солнечный свет бьет в лицо и рвется сквозь частокол ресниц. Мужчина и женщина напряжены, словно ремни на заплечном коробе рудокопа, жилы на шее у обоих словно прихотливые плечи греческой буквы, выпирающей из-под второго слоя палимпсеста. И все равно обычно получается скорее хорошо, чем плохо. В первый раз мужчина всегда скор на расправу, во второй, который обыкновенно торопится по не просохшим следам первого, женщина помогает мужчине кончить, прохаживаясь указательным пальцем по мошонке. Естественно, помощь оказывается слишком действенной. В глазах Гвискара - две маленькие воронки, как два зародыша тайфуна, глаза Гибор - это две луны, ставшие черными. Но Гвискару и Гибор куда легче, чем всем другим Тристан-Изольдам, над которыми, как впрочем и надо всеми, тяготит проклятие мнимой значимости этого слова "впервые", которое на поверку оказывается лишь очередной шуткой очередных перерождений, воплощений, соитий. Им легче, потому что Гвискар, запечный Казанова, привычен к любви как ноздри кожевника к ароматам дубильни, а Гибор само положение уничтожаемой прессом лягушки настолько не впервой, что ее собственное неловкое волнение весьма странно. Впрочем, так было каждый раз и в предыдущий первый раз (не с Гвискаром) было приблизительно так же.

Следуя на богомолье в беспорядочной свите герцогини Бургундской, они присматривались друг к другу (Гвискар искони наводил порядок в гривах праведных спутниц Изабеллы Португальской, Гибор прибилась к табору за две недели до смерти).