- Поди сюда, моя любовь.

"Любопытно, - думает, разводящая ноги ромбом и склоняющаяся над Хасаном в индийской танцевальной фигуре Гибор, - как мужчины глупеют по мере того, как хотят. Кажется, член, для того чтобы набухнуть, должен высосать всю рабочую жидкость из мозгов".

Гибор присыпает свою скачку индийскими мудрами. Бедра Хасана шлепают о землю. "Если бы лошади скакали ногами вверх, по небу, их крупы шлепали бы об облака точно так же", замечает посаженная на кол Гибор, извиваясь и ускоряя движения. Хасан хрипит, стиснув зубы, и белки его глаз, словно два молодых месяца, выскальзывают из-под век, сливаясь в один и восходя в ночном небе на радость Альбин-Амади Зегресу. "Да", - дышит Хасан, "да" - скачет Гибор. Она уже забыла о Хасане, она помнит лишь об Альбин-Амади. И вот пальцы Хасана сжимаются, словно когти сокола на рукавице ловчего, он стонет, пыхтит, царапает спину Гибор.

- Мне хорошо, - Хасан поводит под случившемся жирную недвусмысленную черту. "Я так и думала", - молчит Гибор.

Хасан, отлежав положенные десять минут, встает, запахивается, поправляет кушак, снимает с персиковой ветки колчан, лук, скатывает ковер, смотрит на Гибор - когда она это успела одеться?

- Миленький, позволь твой лук. И одну стрелу, - добавляет она.

- Ну возьми, - Хасану в общем-то не противно исполнить вот эту, вот конкретно такую, блажь. Гибор упирает ножку в скатанный бревном ковер, скукожившееся ложе страсти, споро натягивает лук, вложив в него стрелу пустоголового Хасана, целит в небеса чуть юго-западнее молодого месяца, звездный купол чуть приподымается над городом Гранадой, тетива вскрикивает и стрела ринет в темноту.

- Все? - Хасан еле жив, ему хочется на лошадь.

- Все, - Гибор садится в седло.

Стрела летела мимо стен, садиков, садов, альковов. Очень скоро она нашла алькасар дворца Альгамбра. И пока Альбин-Амади Зегрес любуется молодым месяцем, по пояс высунувшись из стрельчатого окна своего покоя, стальное острие стрелы входит промеж его тонких бровей в то самое место, где индианки малюют красную родинку.