Он зашатался и рухнул к её ногам. Ядовитая жидкость довершила то, что начал Гинго в облике собаки. Перед Астиальдой лежал уже не колдун, а простой смертный, корчащийся в агонии, бессильный даже против её слабых чар. Спустя считанные мгновения тело некогда могущественного императора представляло собой груду горелого мяса и костей, на которую с жадностью набросились псы.

Астиальда брезгливо обошла их грызущуюся свору и приблизилась к кровати. Гинго, тихонько постанывая, лежал неподвижно. Глаза его, в которых отражались попеременно боль, ужас, восхищение и немая мольба, не отрывались от лица Астиальды.

Он попытался приподнять голову, но у него не хватило сил, и он снова откинулся, лишь губы с трудом шевельнулись:

— Я ведь не умру?… Я стану высоким и красивым?…

И тут вдруг словно дуновение ветра пронеслось над его изувеченным тельцем. Императрица замерла в изумлении, глядя, как закрываются раны на теле карлика, а само оно вытягивается, становится белым и гладким. Перед Астиальдой, распластавшись на окровавленной кровати, лежал прекрасный юноша с чёрными шелковистыми кудрями, в точности такой, какого показывала поверхность волшебного подноса.

Гинго был поражён происшедшей с ним переменой не меньше императрицы. Сам не понимая, как это случилось, он сначала ужаснулся, а потом его захлестнула буйная радость.

— Я знал, что так будет, о моя владычица! — закричал он, протягивая Астиальде руки. — Знал, что ты не оставишь меня и сделаешь таким, каким я должен быть!..

— Да, Гинго, я обещала, что ты обретёшь своё настоящее тело, и так оно и случилось, — ответила она после короткого замешательства. — Развеялись чары, которые были напущены на твою мать, носившую тебя в своей утробе…

— Их развеяла ты, владычица!

Она отстегнула фибулу, и мантия упала к её ногам.

— В таком облике ты достоин моей любви, — сказала она.