Спустя некоторое время, я, кажется, несколько успокоился, хотя помню, плечи мои ломило от того усилия, с которым я заставлял себя сидеть прямо. Имейте в виду, что страх так и не оставил меня, однако мне уже не казалось, что вот-вот придется сражаться ради спасения собственной души.

Хуже всего было то, что какое-то время я просто не мог толком ничего слышать: так барабанила в ушах кровь… жуткое, прямо скажу, чувство.

Значит, я сидел так и вслушивался, всем телом и душой, когда вдруг с жуткой уверенностью опять ощутил, что нечто движется в воздухе над моей головой. Чувство это сделалось настолько непреодолимым, что голову мою буквальным образом стиснуло. Паскудное, скажу вам, ощущение, тем более, когда оно вызывается подобным путем. Однако могу с удовлетворением сказать вам, что теперь я не прикрывал руками лицо. Если бы я позволил себе это, то просто вылетел бы из капеллы как пробка, но я оставался на месте и сидел, обливаясь холодным потом, а по спине и шее моей гулял холодок. И тут вдруг мне опять показалось, что я слышу этот странный и тихий шаг… огромные ноги, думалось мне, ступают по проходу между скамьями, и на этот раз они казались много ближе ко мне. А потом настал короткий и страшный миг тишины, и мной овладело ощущение, утверждавшее, что нечто парит надо мной или нагибается ко мне из прохода; и тогда сквозь грохот крови в ушах, до слуха моего донесся негромкий шум от того места, где стоял мой фотоаппарат — звук неприятный и скользкий, закончившийся резким стуком. Я держал фонарь наготове в левой руке и теперь отчаянным движением включил его и посветил прямо над своей головой, поскольку совершенно не сомневался в том, что надо мной находится нечто; однако надо мной ничего не оказалось, и я направил луч фонаря на камеру и далее по проходу, но и там ничего не было; после этого я принялся светить на все стены и углы капеллы, дергая пятно света то в ту, то в другую сторону, и все же ничего не заметив.