Костров почему-то любил этот маленький стеклянный зал ожидания с длинным рядом жестких кожаных кресел по стенам, где он когда-то давно, впервые прилетев во Вьентьян, никем не встреченный (телеграмма, видимо, не дошла, не поспела...) после тяжелого суточного перелета из Москвы заснул, растянувшись на четырех креслах, не замечая осуждающих взглядов хорошеньких продавщиц сувениров. Часа через три его разбудил секретарь посольства, который наконец получил телеграмму и примчался в аэропорт.

Сейчас секретарь Звягинцев стоял у выхода на перрон, ждал самолет из Москвы, Костров встал рядом в тени бетонного навеса.

- Опаздывает Ил?

- Вовремя будет. Через пять минут посадка.

- Кто прилетает?

- Рулевых, советник наш. Ты его знаешь.

- Из отпуска?

- Командировка. Выяснял в Москве кое-какие детали; будем строить новые дороги в Лаосе. А ты кого ждешь?

- Однокурсник в Ханой летит.

- Тоже писака?

- Журналист, - строго поправил его Костров и добавил с завистью, не удержался: - Недавно из Африки. С юга. Там сейчас горячо. Счастливчик...

- Завидуешь?

- Еще бы? У нас-то тишина и спокойствие.

- Этому не надо завидовать, - наставительно сказал Звягинцев. - Мир, братец ты мой, всегда лучше войны. Да и кому сейчас воевать охота?

Что ж, прав был Звягинцев, Костров и не спорил. Но одному из них уже исполнилось пятьдесят, а другой еще не добрался до тридцати, и у каждого было свое понятие об интересном. Ах как мы спешим стать поскорее взрослыми и торопимся, торопимся осудить в наших сверстниках наивное и смешное качество, называемое мальчишеством.