— Ну что, всё? Конец? —  обернулся я к Сашке.

Он не ответил, всматриваясь в окно в дальнем конце коридора, где закачивалась наша дорожка из картин. В окне ничего не было видно, кроме всё усиливавшегося свечения. Тем временем древнее здание музея, судя по звукам, продолжало рушиться и гореть. Наш этаж стал заполняться едким дымом. Пол второго этажа от вибрации рушился, кое-где оставались лишь картины, лежавшие на уцелевших балках. В провалах были видны языки пламени.

— Вниз нельзя. Надо прыгать из окна, — крикнул Сашка, — иначе завалит или сгорим.

Я помотал головой.

— Иди, если хочешь. Я уже не могу: ногу перебило. Да и что там, за тем окном? К чёрту, лучше здесь умереть.

Сашка пронзил меня диким взглядом, набрал воздуху в грудь, но ничего так и не сказал, только махнул рукой и шагнул вперёд, заворожено глядя в конец коридора, где мерцал свет. Уже ступив на первую картину он обернулся, вопрошающе посмотрев на меня, но я только улыбнулся и махнул рукой. Мол, «давай».

И он начал этот путь в одиночку, медленно, шаг за шагом, пробуя опору на прочность, оглядывая полок — не рухнет ли очередной кусок прямо на него. Он ступал по картинам, молясь, чтобы там, где под ними не оставалось ничего, кроме редких балок, стекло и дерево выдержали вес. Я смотрел на фигуру, затягиваемую дымом, и отгонял от себя жалостливые мысли о скорой смерти и жуткой боли в ноге. Стараясь занять голову чем-нибудь другим, я попытался припомнить имя пресловутого сашкиного футуролога. Станкович? Стинкович? Н-да, учёный умолчал лишь только о том, что если человеку и доведётся ходить по картинам, то, продолжая логический ряд, он будет спасаться от пламени техногенной катастрофы, и на голову ему будут рушиться обломки собственного прекрасного жилища.