Я подошёл к Сашке, и мы, сопя от нехватки свежего воздуха, стояли и смотрели в окно, не решаясь обернуться и пройти к началу дороги, чтобы начать задуманную «историческую» прогулку. Я потёр стекло картины, на которой стоял, концом ботинка. Стекло под резиной подошвы неприятно скрипнуло. Что-то мелькнуло перед глазами, я вздрогнул и вгляделся. На долю секунды, но ясно почудилось, будто возле неровного, лохматого края картины Малевича, в этой знаменитой, жутковато кишащей утопающим неясно-серым шевелением черноте, мелькнула чья-то рука. Красного цвета, блестящая. «Люк в преисподнюю» — мелькнула странная, чужая мысль. Я зажмурился и помотал головой. В эту секунду солнце, выйдя из-за случайной летней тучки, раскрылось нам в угасающей, но всё ещё немалой силе, осветив с неожиданно оптимистичной яркостью весь наш диковинный пейзаж. Видение пропало, и дурнота покинула голову, как и не было наваждения.

Мы молча переглянулись и двинулись назад, прижимаясь к стенам, стараясь раньше времени не наступать на картины. Дойдя до начала, отмеченного по краям вазами, мы остановились и гордо оглядели предстоящий путь. Я на прощание коснулся шершавого и тёплого горлышка греческой вазы и занёс ногу, готовясь ступить.

Раздался жуткий, нарастающий грохот, потом толчок, и потолок над нами рухнул.

От удара по голове я потерял сознание и очнулся несколько минут спустя на полу от сашкиного надсадного кашля. Он стоял на четвереньках и бормотал проклятия, выплёвывая побелку. Грохот, вибрация и страшной силы свист не прекращались.

— Что это? —  перекрикивая шум, спросил я.

— Чёрт знает, — справившись с кашлем, ответил Сашка, — может, апокалипсис начался.

За окнами ничего не было видно, кроме неровного странного свечения, словно от лампы дневного света. Я попытался было встать, чтобы посмотреть, что там за окном, но правая нога отозвалась резкой болью, такой, что я заскрипел зубами.