— А если и не верна, — менторским тоном продолжил Сашка, — то примкнуть к тем, кто считает, что скоро всем настанет один большой электрический стул, — позиция, несомненно, выигрышная. Можно много чего сделать и, заметь, ничего тебе за это не будет. Потому что те, кто что-нибудь за это может тебе сделать — уже давно заняты тем же самым. Если не хуже. В общем, если бы ты не был столь интеллигентен и мягкотел, то уже бы имел за плечами пару десятков растоптанных мобильников, — он сделал шаг и оказался нос к носу с Жанной Самари в пёстро-розовом, — десяток разбитых ломом телевизоров, — он шагнул дальше и увидел четырёх Голубых Танцовщиц, — не менее трёх проломленных тем же ломом голов, — Руанский собор стыдливо открыл ему свой фасад, полузатянутый нежно-голубым утренним туманом, — и не менее пяти изнасилованных женщин.

Он остановился и забавно вытянул скрюченные пальцы, будто попытался сцапать из пятнистого пространства картины одно из гогеновских яблок. Потоптался, затем отступил назад и стал разглядывать картины с видом покупателя, придирчиво выбирающего арбуз.

— Слушай, Анненков, мне кажется, или чем дальше мы идём, тем картины становятся всё более какими-то неправильными, уродливыми?

— Поверхностно судишь, — механически ответил я сквозь серую пелену. — Суть живописи — не в глянцевой фотографичности или изящности манеры, а в экспрессии. Чем дольше люди рисовали, тем меньше они показывали предмет, и тем больше — ощущения.

Всё это я уже сотни раз пытался растолковать приятелю, но всякие попытки внушить ему чувство прекрасного оставались бесплодны.