И минуты через две мы принялись отшлифовывать план.

Еще она говорила:

- Он может влюбиться в меня.

- Он должен.

- Я хочу сказать - сильно.

- Вряд ли. До тебя я всех любил сильно, только недолго.

- Но теперь ты...

- Я - другое дело.

- Я тоже могу влюбиться.

- Это... это быстро пройдет.

- А если нет?

- Но ведь он - это я!

Даже умнейшие женщины иногда не понимают простых вещей.

Борис прибыл дня через два после моего вызова. Он никак не мог выйти точно, и нам пришлось встречать его в воздухе. Наш вертолет шел бок о бок с его разведботом, связь между нами была непривычно сильной, и я опасался, как бы он не прочел моих мыслей. Но он не читал их, он был простодушно открыт и ничего выведывать не собирался. Я ему немного завидовал: и тому, что он летит в разведботе, и тому, что он так открыт. Для меня все это было недостижимым.

По сравнению с его машиной вертолет выглядел горбатым неухоженным карликом. Мне трудно было вести полет: я почти целиком ушел в Бориса, в его мысли, ощущения - я их и забыл-то почти, - а его приборную стенку я разглядывал с куда большим вниманием, чем свою. Он почувствовал мою тоску и принял ее, как когда-то принимал мои боли. От благодарности, от теплого наслаждения, которое принесло его участие, я чуть не раскрылся. Каким же подонком я себя чувствовал тогда!

Потом была встреча. Мы стояли около дома, и во время процедуры знакомства я поймал себя на мысли, что с гордостью представляю Зофье стройность и ловкость моего прежнего тела, а Борису - красоту моей жены.

Он восхищенно смотрел на нее и говорил:

- Я, оказывается, очень хорошо вас знаю. Наверное, через Бориса.

Она краснела, хмурилась и старалась отвести взгляд. Иногда мне очень жаль бывает, что читать я могу только своего двойника.