Я прекрасно видел, к чему все идет. Я сам этого хотел, но настроения это не поднимало. Мне было плохо, так плохо, что, даже не будь между нами связи, он должен был заметить мое состояние. Но он видел только Зофью. Всегда, с того самого момента, как я познакомился с Зофьей, он слышал мою любовь к ней, проникался любовью, а теперь я читал его, читал, как отраженного самого себя, и, знаете, это было больно. Ему казалось, что он все время тянулся именно к ней. Он ослеп и оглох. А я с трудом сдерживался.

С минуту мы стояли как в шоке, даже молчали, помнится, затем он (первый!) собрался, сказал что-то дежурное, и мы вошли в дом. Он всеми силами старался не думать о ней и не глядеть в ее сторону. Я читал его легко и свободно, а он ни на чем не мог сосредоточиться.

Ну, здравствуй! Как дела? Депрессия, брат.

(На Землю)

Ты был далеко. Я тосковал.

(А потом он...) Кинсли. Я там не был. Это уже после меня.

Ничего. Просто погости.

Хотя бы и до завтра. Какая страшная была боль!

(Зофья - молодец)

ТАК!

Она тебе понравилась?

Она чудо.

Это естественно. Ведь мы - одно и то же.

Нет!

Нет.

Не обращай внимания.

Я все понимаю.

Я не мог не позвать.

Говорить о разведке. Ради неба, говорить о разведке!!!

Здравствуй.

Что у тебя случилось?

У меня все хорошо. Вот, лечу на Землю.

Мы нашли-таки стоянку на Кинсли.

Чем тебе помочь?

(Как хороша!)

Я знаю. Связь, хотя и слабая, но была.

Кинсли. Из группы Блэкхаунд.

Что для тебя сделать?

Завтра я должен ехать. Меня ждут.

Конечно, побуду.

Да.

Она чудо.

Гм!

Ведь мы - одно и то же.

Уж не ревнуешь ли, брат?

А мне показалось...

Ты не должен был звать меня.

Тебе плохо, я вижу. Что будем делать?

И мы три часа говорили о разведке. Мы говорили о Кинсли, о микробах Баньоля, мы вспоминали сумасшедший день на Ванитас-А, мы почти все время говорили вслух (телепатии каждый из нас боялся), Зофья сидела рядом и задавала удивительно глупые вопросы.