Стройная девушка замерла на обочине, разглядывая всадников. Ей было не больше шестнадцати, и как же она была прелестна даже в этой пыли! Герцог оглянулся на карету — белые занавески были плотно задернуты. Что ж, богомольцу просто необходимо творить добрые дела. Де Ригаско придержал гнедого и сощурился. Девушка засмеялась. Глаза у нее были черными и жаркими, в коротких, словно припудренных кудрях полыхал алый цветок, вместо креста на смуглой шейке серебрилось крохотное перышко. Хитана, и как он сразу не сообразил?

— Куда идешь, мучача

— На праздник, мой сеньор, — белые зубы, коралловые губки, — в Сургос.

— И много там ваших?

— Много, мой сеньор. — Быстрый взгляд и улыбка, лукавая и мимолетная, вроде и видел, а вроде и нет.

— Не знаешь ли ты женщины по имени Ампаро? Она из ваших, ей должно быть… — Сколько же плясунье теперь? Не меньше тридцати, а скорее больше. Сын у нее или дочь? Неважно… Хитаны, любившие чужаков, отдают сыновей братьям, а дочерей — матерям. — Ей около тридцати, — твердо произнес герцог, — она повыше тебя. На левой щеке у нее родинка, и еще одна над верхней губой.

— В нашем адуаре

— А в других адуарах? — потянул нить разговора Карлос. Девушка покачала головой. Она больше не улыбалась.

— Мы здесь чужие, мой сеньор. Мы пришли из-за гор, те, кто уцелел… В Виорне больше не пляшут, а поет лишь та, что вечно косит. Нас принял адуар Муэны, мы не знаем других.

— Здесь вам ничего не грозит. — Рука Карлоса сама рванулась к эфесу. Война не вино, она остается в крови надолго. Навсегда.

— Мигелито так и сказал. — Девушка шагнула назад, она хотела уйти. Герцог оглянулся — карета с белыми занавесками спокойно катилась вперед. Две женщины — навеки твоя и чужая…

— Как тебя зовут?

— Лола, мой сеньор.