— Мы еще увидимся, Лола! — Кольцо с рубином жарким угольком взмыло вверх и упало в раскрытую ладошку. Зачем он обещает встречу? Почему вспомнил ушедшее? Двенадцать лет — это почти треть жизни, за двенадцать лет можно забыть. И он забыл, а потом встретил белокурую Инес. Они счастливы, они ждут сына, так почему?!

— Да благословит вас Пречистая! — Алый цветок возникает из пыльного омута, рука сама его подхватывает. — Вас и вашу сеньору, если она у вас есть…

2

Белые недотроги клонятся под теплым ветром, целое море белых недотрог. Топтать цветы нестерпимо жаль, но надо идти… Она не должна, не может опоздать к мессе. Инес сделала шаг и замерла на краю долины, глядя на вырастающий из душистых волн храм. Колокол настойчиво звал вперед, но недотроги хотели жить, им и так отпущен лишь день, и день этот перевалил за полдень.

— Иньита. — Цветы ее знают, знают и зовут… Какой знакомый голос, веселый, насмешливый. — Иньита, проснись. Приехали!

— Хайме, ты?

— Я, — ответили недотроги ломким юношеским тенорком и исчезли. Стало жарко и тревожно. Почему небо обили алым шелком? Это не к добру.

— Инья, — не отставал братец, — просыпайся!

Инес провела рукой по лицу. Сон был красивым, странным и не желал уходить, если не из глаз, то из памяти.

— Сеньорита! — Верная Гьомар держала наготове губку с ароматическим уксусом. — Позвольте…

— Да, — рассеянно кивнула герцогиня. — Хайме, мне снились недотроги. Их было так много… Мне было нужно в храм, а я не хотела их топтать.

— Ну и не топтала бы, — фыркнул брат, тряхнув темными, не то что у нее, волосами. В последнее время Хайме рвался в полк и во всем подражал Карлосу. Еще бы, шестнадцать лет!

— Видеть храм к великой радости, — разгадала сон камеристка, — но ради нее придется терпеть и трудиться.

— Инья, — голос мужа прогнал и воспоминания, и предсказания, — ты хотела успеть к вечерней службе? Слышишь, звонят! Мы успели! Вылезай!