Наказание тебе будет в детях твоих, потому что вы прокляты. Вы несете клеймо насилия и разрушения... Созидать, а не уничтожать; производить, а не воровать... Преступники не могут построить Новый Мир!" И те фразы, которыми раньше Фердинанд с легкостью опровергал своего оппонента, теперь стыли и цепенели в его мозгу. И прокурорским тоном звучал голос невидимого Аскета: "Настоящий ученый должен предвидеть использование своего открытия, если он чувствует ответственность перед людьми. Ты ослеп, Фердинанд. Тебя предупреждали - ты не послушался; теперь смотри на дело рук своих. Разграбленные магазины; разбитые, разломанные андроиды - ты этого хотел?" Фердинанд устал от бесконечного мысленного диалога, но прервать его по своей воле не мог - спор продолжался автоматически, мысли бежали и бежали, одна за другой, как строки на экране - грустные, печальные мысли. Фердинанд не пытался ни бежать, ни скрыться. У него не было сил, да и незачем было спасать эту жалкую, ничтожную жизнь, если потеряны ее смысл и цель.

* * *

В исследовательском отделе звучала цензурная, но горячая и искренняя брань. Ругались Гаст и Пальмер; Селена, выглядевшая куклой, молча выжидала, чья возьмет. Но победил третий - Хиллари; едва он вошел в отдел, как все смолкли - словно рубильник повернули. На часах скромно темнела цифра - 11.03; цифра невероятная - поскольку Хиллари никогда не опаздывал. Хиллари был без галстука, без брючного ремня; волосы его явно не общались с расческой, а пиджак он нес через плечо, зацепив за вешалку пальцем, согнутым в крючок. Он был в мятой рубашке. По лицу его плавала улыбка Будды, понявшего суть мироздания. Обычно так являлся Гаст - невовремя и неопрятно. Вальпургиева ночь все перетасовала - Гаст пришел на удивление рано, а Хиллари словно взялся сменить его в роли шалопая.