Элвина Мура оставили среди фарфоровых собак.

Две стены от пола до потолка были увешаны полками. Полки были заполнены синими, зелеными, розовыми, желтыми (не говоря уже о пурпурных, малиновых, шафранных и охряных) собаками, в большинстве покрытыми глазурью (хотя встречались и тусклые примитивы), размером от крупного таракана до карликового бородавочника. В комнате пылал адским пламенем настоящий камин, бросая метафизический вызов бермудскому июлю.

Над пламенем находилась каминная полка, также уставленная собаками.

Перед камином находился стол, за которым сидела Мэри Мод Муллен, закутанная в зеленый с черным тартан. Она просматривала досье Мура, лежащее на скатерти. Разговаривая с ним, она не поднимала глаз.

Мур стоял возле стула, который ему не предложили, и делал вид, что разглядывает собак и море отражающихся в них огней, захлестывающее комнату.

Мур не был большим любителем живых собак, хотя и зла им тоже не желал. Но когда он на секунду прикрыл глаза, на него накатила клаустрофобия.

Это были не собаки. Это были пришельцы, немигающе смотревшие на клетку с последним человеком на Земле. Мур пообещал себе, что не скажет никакой любезности насчет этой крикливо-радужной стаи (собранной, возможно, для охоты на нефритового оленя размером с чихуахуа); подобная мысль, решил он, могла зародиться разве что у ненормального маньяка, либо у человека с очень слабым воображением и минимальным уважением к собачьему роду.

Переспросив об основных моментах биографии, изложенных в его прошении, миссис Муллен подняла на него свои выцветшие глаза.

— Как вам мои собачки? — спросила она.

Она смотрела на него — узколицая, морщинистая старуха с огненными волосами, курносым носом и невинным выражением лица, каверзный вопрос искривлял ее тонкие губы.

Поспешно отыграв назад последние мысли, Мур счел за лучшее подтвердить цельность своей натуры объективным ответом.

— Восхитительное богатство красок.