Юнгер вздохнул и уселся на ступеньку. Мур присоединился к нему. Он слишком замерз, чтобы злиться на высокомерные шутки пьяного поэта.

— Тогда людей использовали для ведения войн, — заметил Юнгер.

— Знаю, — отозвался Мур, потирая замерзшие пальцы. — Наполеон однажды сжег часть этого города.

Юнгер коснулся шляпы кончиками пальцев.

Мур огляделся. Диковинный градостроительный ансамбль окружал Площадь: некое госучреждение, дитя функциональной архитектуры, возносило к небу сверкающие клетки этажей, доминируя над окружающими постройками с запланированным самодовольством; черным зеркалом вырастала стена какого-то агентства, днем превращавшегося в блестящий аквариум, выставляя прохожим на обозрение суету натренированных служащих; напротив одинокая луковица церковного купола, помолодевшего в безмолвном полумраке, устремляла свой острый шпиль в небо, словно собираясь улететь вслед за воздушными кораблями, чьи огни по-прежнему двигались меж звезд, — и Мур подул на пальцы, засунул руки в карманы.

— Да, народы воевали, — сказал Юнгер. — Гремели пушки. Лилась кровь. Умирали люди. Но мы пережили это — слово за словом перейдя через шаткий Шинват

— Мы можем уйти в леса и жить на деревьях, — предложил Мур, жалея, что ему не хватило времени сунуть в карман костюмный термостат с батарейкой.

— Мы многое можем и, наверно, когда-нибудь так и сделаем. Думаю, со временем мы можем кончить в лесах.

— Тогда пойдем во дворец, пока время еще не вышло. Я замерз.

— Почему бы нет?

Они поднялись, направляясь в обратный путь.

— Для чего вы вообще вступили в Круг? Чтобы протащить свое недовольство через века?

— О, сынок, — поэт хлопнул Мура по плечу, — я просто аудитория в поисках представления.