-- Почему... люди творят зло? Эй, вы, голоса в темноте, почему вы совершили преступление?

-- Я думаю, я просто... потому, что был голодный. У нас в Даске холодно, мне нечего было жрать, а воровать легче, чем работать. Однажды я украл. Все бы ничего, да вот я опять проголодался и украл еще. Где-то в пятый раз я избил пяток патрульных, и двое из них загнулись, а я попал в Брасс. Ты спрашиваешь, почему люди...

-- Я скажу, Кейдж, почему. На улицах Рупции полно огня и горячих парней, гордых парней. Их сжигает желание отомстить за разрушенный мир и свои загубленные жизни. Вот почему я повел свою банду сражаться с патрульными, летящими, словно осы, из-под крыши дворца, я видел, как вокруг умирали ребята, я смеялся, когда меня поймал прожектор, небеса стреляли огнем, в ответ пылала земля, и я... остался один...

-- Нет,... Ястреб. И ты, Свин, тоже не прав. Впрочем, возможно, для кого-то так и есть, но не для меня. Нет, не для меня... Поздно ночью я вновь вернулся на балкон немного освежиться. От вина и веселья у меня закружилась голова, и когда я уставился на поверхность воды, огоньки завертелись у меня в глазах, колени подогнулись, и затылком я ощутил холодный камень... Когда я очнулся, луна была уже низко. Былую усталость неожиданно сменило возбуждение. Я встал и обернулся к стеклянной двери: комнату освещал лишь огарок свечи, вставленный в бутылку, да еще Луна протягивала белые пальцы и сглаживала тени. Повсюду валялись пустые бутылки, тарелки наполовину пусты и засыпаны пеплом. Гимба лежал на кушетке с растрепанными волосами, его рубашка была перепачкана желчью. Пошатываясь, я вошел и решил было, что все уже разошлись, но в дверном проеме комнаты Бруно я увидел их, и -- боль острой иглой вонзилась в мозг, на мгновение у меня потемнело в глазах, а дыхание остановлюсь. Меня била дрожь... Я должен был закричать, но лишь рассмеялся. Бруно, нахмурившись, оторвал свое лицо от выреза ее платья и тупо протянул: "А, это ты..." "О, да, -- ответил я, -- это всего лишь я, но вы, двое, должны пойти со мной.