Тут мы как грохнем смехом , ага говорим, техником-водителем кобылы. А он головой вертит недоумённо. Я, шинель скинул, гимнастерку одёрнул и зашел в хату, мадраж по всему телу идёт. Захожу за занавеску , а там бабка с закрытыми глазами на топчане сидит , да и говорит мне . " Ты милок, меня не бойся, садись рядом." Присел я на краешек топчана-то. Она снова мне ." Руку мне левую дай-ка" . Я , ладонь свою левую в ейные руки вложил. Чувствую, как тепло от бабкиных рук-то по всему телу идёт. Наклонилась она ко мне и говорит, что мол всё будет хорошо с моими родными и дальше продолжает, что не даст Господь меня в утрату и ангелы меня от смерти оберегут , если только конь подо мной будет не гнедой и не чёрный , а РЫЖИЙ. Я ей, понимаешь, говорю, что нету у меня лошади-то. А она мне опять, то же самое, что сберегут меня ангелы если я , только на рыжем коне на битву поеду, а нет то плакать по мне будут мать моя и две мои сестры. Тут я, точно прикипел к топчану. Я ж ей о сёстрах-то ничего не говорил, откуда она могла знать? Только я идти собрался , как о Сашке Лунёве вспомнил. "Чего - говорю- вы бабушка с ним говорить не захотели? Он же тоже о своей судьбе услышать хотел". Тут бабка мне как ответит, что , какая судьба у того , кому до завтрашнего рассвета дожить не суждено. И глаза как откроет, а у неё там бельма на все зрачки. Я как "сыпанул" оттуда. На фронте ,так страшно не было, такой ужас меня взял.

   Вообщем, когда я в сени вышел, то Серёга , радист наш, мне и говорит, что он не пойдёт . Всё это мол, ерунда , на постном масле. Ну, как знаешь, отвечаю. А потом смотрю, Сашки нет , он оказывается к земляку прощаться пошел , уезжают самоходчики завтра, на переформирование. Ну я возьми да и скажи бабкины слова , о том , что Сашке-то , мол, до рассвета не дожить. Сергей пальцем у виска покрутил, курнул я "двадцать" (дай "двадцать" оставь одну затяжку прим. Авт.) у него и пошли мы спать.