Марвин отодвинул незаконченную картину и ласковым, но решительным жестом отослал детей прочь. Возле судьи осталась только его дочь. Голову девочки украшал венец смертницы и поэтому ей было позволено многое из того, что не позволялось раньше.

— Какие новости, брат? — спросил судья.

— Черепахи уже перестали пастись и тронулись восвояси, — сказал Тарвад и легонько дунул в свирель.

— Глупые создания. — Судья пожал плечами. — Их путь мучителен и не ведет к спасению. Не лучше ли до самого последнего вздоха наслаждаться пищей, покоем и любовью… Но ведь тебя привели ко мне совсем другие дела. Не так ли, брат?

— Да. — Тарвад был явно смущен. — Я пришел к тебе не как к брату, а как к судье. Всем известна твоя справедливость и рассудительность. Но я пришел не один. Со мной странный человек, чужеродец. Его речи иногда трудно понять, но ты будь терпелив и выслушай до конца. Если он о чем-нибудь попросит тебя, постарайся помочь. Поверь, так будет лучше для всех нас.

Пока изрядно Озадаченный Марвин размышлял над этими словами, мелодия свирели постепенно обретала стройность и полнозвучность.

— Признаться, я впервые слышу такое с тех пор, как научился понимать человеческую речь. — Марвин разжал кулак, выпуская на волю пригоршню пестрых лепестков. — В такую пору ты беспокоишься о судьбе какого-то чужеродца!

— Уж если говорить откровенно, его благорасположение уже само по себе стоит немало. Он восстановил три саркофага, на которые мои помощники уже махнули рукой. Его заботами машины холода стали работать намного лучше… Но дело совсем не в этом. Поговори с ним сам, и ты все поймешь.

— Он здесь?

— Да. Ожидает за порогом.

— Тогда пусть войдет.