Ужасное желто-малиновое солнце висело над обрывом. Зеленоватая даль казалась изрезанной ножом. Самая глубокая, параллельная горизонту рана ее слабо кровоточила. Остальные уже запеклись лиловыми корочками. Серо-синие полынные поля исходили пыльной горечью по краям знойных утоптанных дорог. Толпы народа казались совершенно черными. Люди тянулись и тянулись из города к отдаленной синей черте, дрожащей под безжизненным, чуть сплющенным шаром. Скрипели повозки, кричали ослы. Встревоженные мулы прядали ушами, пытались встать на дыбы и повернуть назад, в город.
Стрекотали кузнечики в сухой запыленной траве. И высоко-высоко парили птицы, раскрыв неподвижные крылья, качались на невидимых воздушных волнах.
Тащились целыми семьями. Везли оплетенные соломой бутыли вина, узелки со снедью. Следом петляли истомленные собаки, свесив алчущие языки, уткнувшись высохшими носами в окаменевшие колеи. Многие брели пешком, перекинув через плечо котомки, постукивали посохами.
И странен был этот скучный молчаливый исход. Словно вот-вот брызнет погибельными лучами умирающее солнце и покажутся ангелы в голубых одеждах - по шесть с каждой стороны, - длинными золотыми трубами возвестят день страшного суда.
Все, как виделось, было теперь. Только язык не зажат и черти на санбенито без рогов и когтей. Огонь под смоляными котлами на санбенито тоже не разожжен. Не подожгут, значит, хворост вокруг поленьев. Не забьется привязанный к столбу грешник в душном дыму.