Заунывно позвякивают цепи, и огонек длинной свечи не колышется в жарком, настоянном на полыни воздухе. Тянутся горожане, постепенно превращаясь в черных муравьев. Исчезают, достигнув обрыва. Спускаются по винтовым пологим изгибам на равнину. Спугивают ящериц с нагретых камней. Рассаживаются на искрошенных, заросших колючкой и мохом скамьях античного цирка.

Здесь, внизу, краски уже грустны и тени влажны и глубоки. Не очень любопытно глядят обыватели на чернеющий столб с кольцом для цепей, окруженный аккуратной поленницей. Остро поблескивает солнце на солдатских алебардах, тает на золоченых кирасах всадников. Ленивое томление. Терпеливое сонное ожидание.

Отречется на закате великий ересиарх и большой чернокнижник. А может, не отречется? Передумает в последнюю минуту? Нашепчет ему дьявол богомерзкие речи, вот он и не отречется. Отверзнет уста для хулы. Тогда и подпалят стражи в красных беретах хворост под ним! Ах, как корчить начнет его, как сотрясать в дыму и огне!.. Авось и доведется увидеть, как с последним вздохом его дьявол в небо взлетит, кувыркаясь, выставляя на свет божий непотребные места.

Везут! Везут его, проклятого! Везут!

Мирхорст все еще мысленно готов отречься. Но знает в глубине, всегда знал, что не сможет. Онемеет в последний момент.

Жирно чадит смоляной огонь на длиннющей железке. Только сунуть его в серый, высушенный до трещин хворост...

(Запись в лабораторной тетради: Пересечение континуумов, локальная хронотрансгрессия.)

...Тянутся дни в сером городе, бесполезные, никчемные дни... Зато недели сгорают, проваливаются в небытие. Третья неделя к концу подходит. Ни писем, ни повесток. Один на один с собою. Ждут. Они все еще ждут. А времени мало остается, всего ничего.

И ясно уже для Мирхорста, что принял он мученический венец свой. Абсолютно ясно. Но в глубине души надеется все-таки, что, может, и обойдется как-нибудь, минет его чаша сия.